череп

(no subject)

бакунин

(no subject)

Немецкая государственная служба дает результаты некрасивые, неприятные, можно сказать, мерзкие, но зато положительные и серьезные.
Русская государственная служба дает результаты столь же неприятные и некрасивые, а по форме нередко еще более дикие и с этим вместе пустые. Возьмем пример: положим, что в одно и то же время в Германии и в России правительства назначили одну и ту же сумму, положим, миллион, на совершение какого-нибудь дела, хоть на постройку нового судна. Что же, вы думаете, в Германии украдут? Украдут, быть может, сто тысяч, положим, двести тысяч, зато уж восемьсот тысяч прямо пойдут на дело, которое совершится с тою аккуратностью и с тем знанием, которым отличаются немцы. Ну, а в России? В России прежде всего половину раскрадут, четверть пропадет вследствие нерадения и невежества, так что много-много, если на остальную четверть состряпают что-нибудь гнилое, годящееся напоказ, но для дела негодное.
череп

(no subject)

Люди делятся на тех, кто 1 мая вспоминает о мире, и тех, кто 1 мая старается это слово забыть.
череп

(no subject)

  

Есть такие люди, которые никогда не признают своих ошибок и не меняют решений. Они случайно заходят в болото, но не признают этого и идут до конца, пока не сдохнут. Некоторые решения последних лет с нечеловеческой упертостью в их реализации также ведут Россию на дно демографического (и не только) болота.
череп

(no subject)

Никаких других стратегий нет у дебилов кроме борьбы с идеями методом запрета их распространения. Слишком сложно для идиотов идее противопоставить более привлекательную идею.
череп

(no subject)

Из рубрики «запрещенная соцсеть напомнила». Потому что семь лет назад это было короткое эссе о выцветших страхах, а потом он действительно взял и отменил. Но совсем не так, как я думал. И это оказалось много больнее, чем я когда-то думал. 
ЗА НАШЕ СЧАСТЛИВОЕ 
Я держался за руку и смотрел на бабушку снизу вверх. Вдоль сквера за сгнившим забором, вдоль домов, перепрыгивая через лужи. Пять минут, ежедневный поход в магазин, ритуальное действо. 
Самые страшные минуты в моей жизни. Не знаю, почему, именно тогда меня и накрывал страх. Я понимал вдруг, или чувствовал, или видел, что все это – деревья, дома, даже я, даже бабушка, все, - может взять и просто исчезнуть. Потому что случится ядерная война. 
Эти слова в издыхающем Союзе были плотны, как реальность. Телевизор время от времени радовал черно-белыми кадрами с каких-то там полигонов: вот дом разлетается, будто картонный, а вот невидимый кто-то стирает невидимым же ластиком дерево. Было дерево и нет дерева. 
И я знал, что бабушка, способная защитить от всего вообще, от этого защитить не сможет. Все просто кончится, - ну, будто в комнате выключат свет. Победителей не будет. Выживших не будет. Тараканов в наших краях отчего-то не водилось, и я не знал, что они могут выжить. Про остальное знал – твердо и наверняка. Не помню теперь, откуда и почему. Но не знать этого в те времена не получалось. 
Магазин – лабаз, сводчатый потолок, толстенные стены из кирпича, купец некий построил во время оно – отчего-то успокаивал. Может, оттого, что походил на бункер, а может, это теперь я так думаю. Внутри – холод, сырость, безразмерная тетя Маня за прилавком. Несколько женщин. Клуб. Ежедневный поход в магазин – не так уж и нужен, но обязателен: бабушка должна обменяться новостями со знакомыми. Мне покупают сто граммов карамели – липкие, обвалянные в сахаре конфетки без оберток, похожие на маленькие дирижабли. Я их, кстати сказать, не люблю, но, во-первых, других все равно нет, а во-вторых, это тоже ритуал: подкупить меня, чтобы я не ныл, и не мешал спокойному течению размеренной беседы. 
Я грыз конфеты («зубы испортишь, не надо») и забывал свой страх. Потом страх умер, а я вырос. 
Воскресить этот страх, или нечто, смутно, мутно на него похожее удалось пухлячку Ким Чен Ыну. Но он, при всей своей кровавости, клоун, хоть и злобный, потешный неудачник, к нему тяжело отнестись всерьез. 
Нынче и наш государь встал за Ыном в очередь – воскрешать мой страх. Я, конечно, вспомнил все – магазин, покосившийся забор сквера, липкую карамель. Но. 
Когда-то давно мы с моей двоюродной сестрой сидели на диване. За окнами бесновалась гроза. И она вдруг, испугавшись, заплакала, заборотала: - Ты, ты, ты пожил уже, а я! 
Мне было девять, она младше на год. 
А вот теперь я действительно пожил. Страх мой воскресать не хочет. Вместо страха – брезгливость, липкая, как та карамель. Неприятно, что непонятный человечек из телевизора может взять и обессмыслить, а то и вовсе отменить мою жизнь. Только из-за того, что другие люди из телевизора перестали (предположительно, не без повода) с ним здороваться.  
Ну да чего уж теперь.
заебись

(no subject)

Самое поразительное во Владимире Путине — в отрыве от его политической составляющей — в нем нет вообще ни одной привлекательной человеческой черты. Ни внешней, ни внутренней. Как человек он настолько неприятен, что иногда даже становится жутко.
Он некрасивый и никогда не был красивым — даже в те времена, когда по телевизору показывали его голым и как-то умудрились таким образом убедить всех, что он красивый, даже во времена своей молодости, во время студенчества. У него вялый голос, бесцветные интонации — это продаётся как "голос разведчика", но ничего общего со Штирлицем не имеет (и какая разница, как разговаривают настоящие разведчики, мы же выбрали Тихонова, а не Зорге). Он неприятно смеётся, дёргается, мельтешит, кивает, ему вообще страшно не повезло с мимикой и с лицом, и официальный портрет 2012 года, который висит во всех заведениях по всей стране, выглядит как карикатура, издевательство, вредительство, намеренное подчёркивание и усиление всех тех черт лица, с которыми Путину не повезло. Каждый день на миллионы людей со стены смотрит откровенно страшный человек, и среди этих миллионов находятся люди, считающие его привлекательным — ничем, кроме колдовства, это объяснить нельзя.
Конечно же, все его шутки, "топ десять острот" — пошлые, несмешные, просто бестактные — про "садитесь, маша", про повешенного Саакашвили, про Вьетнам, про хуй бабушки, и все обязательно про сортир, про геев, про половые органы. Среди критиков это принято относить на счёт старческих расстройств, но ведь так было всегда, и, скорее всего, так было до его президентства. Когда он пытается шутить от себя, он несёт чушь, над которой просто привыкли смеяться, когда он не пытается шутить — возникает ощущение, что он шутит.
Он не умеет грамотно строить предложения (если не читает по бумажке), он все время заговаривается, он невпопад прерывает собеседников, его уносит в сторону ("семьсот, восемьсот, двести, четыреста, не помню, по-моему"), но все вежливо молчат. Все эти глупости, которые он произносит с абсолютно уверенным лицом (от "никто не знает, что такое демография" до "раньше продавали по 32, теперь по 45"), выдают в нем недалекого и самоуверенного при этом человека, специалиста по всем вопросам, убежденного в своей абсолютной правоте — если об этом качестве Путина знать, то многие события нашей недавней истории становятся более объяснимыми; можно представить, например, как он отпихивает от стола с картой генералов и начинает сам чертить линии.
На чем строится его магия — совершенно неясно. Владимир Путин настолько нехаризматичен, что делает все вокруг себя отталкивающим — заместителей, министров, помощников, здания, машины, стройки, средства массовой информации, предвыборную агитацию. Весь, так сказать, контент о Владимире Путине, от книг до картинок в Одноклассниках — скучный, глупый, смешной, неинтересный. Владимира Путина невозможно поддерживать по причинам чисто эстетического характера. Хотя, говорят, когда-то он спас страну от девяностых.
череп

(no subject)

 Частный человек все время в обороне. Он ничего не хочет, кроме как сберечь то, что он считает своей личностью, своей собственной личной жизнью и своей личной честью. Все это постоянно подвергается невообразимо брутальным, хотя и довольно неуклюжим атакам со стороны государства, в котором частного человека угораздило жить и с которым ему поэтому приходится иметь дело.
Жесточайшими угрозами государство добивается от частного человека, чтобы он предал своих друзей, покинул свою любимую, отказался от своих убеждений и принял бы другие, предписанные сверху: чтобы здоровался не так, как он привык, ел бы и пил не то, что ему нравится: посвящал бы свой досуг занятиям, которые ему отвратительны; позволял бы использовать себя, свою личность в авантюрах, которые он не приемлет; наконец, чтобы он отринул свое прошлое и свое «Я» и при всем этом выказывал бы неуемный восторг и бесконечную благодарность.
Ничего этого частный человек не хочет. Он совсем не готов к нападению, жертвой которого он оказался. Он вовсе не прирожденный герой и уж тем более не прирожденный мученик. Он обыкновенный человек со многими слабостями, да к тому ж еще продукт опасной эпохи — но всего того, что навязывает ему государство, он не хочет. Вот поэтому он решается на дуэль — без какого бы то ни было воодушевления, скорее уж недоуменно пожимая плечами, но с тайной решимостью не сдаваться. Само собой, он много слабее своего противника, зато увертливей. Мы увидим, как он совершает отвлекающие маневры, уклоняется, внезапно делает выпад, как он увиливает и, в шаге от гибели, избегает тяжелых ударов. Надо заметить: самого себя он держит именно что за обычного человека без каких-либо героических или мученических черт. И все же в конце концов он бросает борьбу или, если угодно, переносит ее в другую плоскость.
череп

(no subject)

Выражение "нет плохих народов, есть плохие люди" - в корне неверно.

"Нет хороших народов, есть хорошие люди" - так правильнее.